Сегодня, 6 июня, мы отмечаем День рождения великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Казалось бы, мы знаем о нем много… Но все-таки есть потайные уголки в его короткой, но очень яркой творческой биографии… Об этом наш корреспондент Виктория Маутер беседует с известным журналистом-международником, знатоком Пушкина, Алексеем Букаловым.
Наша справка: Алексей Михайлович Букалов родился в 1940 году в Ленинграде; выпускник МГИМО – писатель-пушкинист, итальянист, африканист, дипломат; с декабря 1991 г. возглавляет Представительство ТАСС в Италии.
Автор книг “Сомалийская тетрадь”, посвященной африканскому фольклору (ЮНЕСКО, 1975 г.); “Романа о царском арапе” (М., 1990 г.) – очерки о незаконченном романе А.С. Пушкина “Арап Петра Великого”; монографий ” Пушкинская Африка” (2006) и “Пушкинская Италия” (СПб “Алетейя”, 2004); сценария фильма “История деревянного человечка” (ЦСДФ, 1984), а также статей, сценариев в российской и зарубежной прессе, репортажей, телепередач и комментариев для газет и радиостанций.
Алексей Букалов – лауреат итальянской журналистской премии имени Эудженио Сельваджи (1995 г.), награжден Медалью Пушкина “за большой личный вклад в развитие российско-итальянских культурных связей” в 2000 г., член Русского ПЕН-центра Всемирной ассоциации писателей “Международный ПЕН-клуб”, член Союза журналистов РФ и Союза журналистов Италии, лауреат международной “Премии Н.В. Гоголя в Италии” в 2012 г. и премии “Золотой мост” за “содействие укреплению отношений между Италией и Россией” …
Мы начинаем беседу с Алексеем Михайловичем о его книге “Берег дальный” на вилле агентства ИТАР-ТАСС в Риме. Рядом с его кабинетом находится замечательный “музейный уголок”, посвященный Пушкину, в котором хранятся редчайшие сувениры от самых дорогих и интереснейших людей и, конечно, множество книг, произведений искусства, связанных с Пушкиным и его творчеством.
“Это картина “Бал в Янтарной комнате” Риты Орешиной, русской художницы, она написана во Франции и выставлялась в доме Дантеса, – рассказывает Алексей Михайлович. – А эта – бронза – посмертная маска Пушкина, работа скульптора Георгия Франгуляна; Словарь языка Пушкина, в котором записаны буквально все слова, которые он употреблял в своих произведениях; а вот портрет Пушкина русской художницы Натальи Царьковой, официальной портретистки Ватикана, она пишет римских понтификов и кардиналов. Я называю этот портрет Пушкин-француз, ведь у него было несколько лицейских прозвищ”…
В этом домашнем музее есть и работы Ренато Гутузо и Тонино Гуэрра. Иллюстратор Бродского, известный график Владимир Радунский выполнил прекрасную карикатуру: “Пушкин читает Букалова”. Вот книга с автографом Папы Франциска.
В “Египетских ночах” Пушкин говорил о неизъяснимости всякого таланта устами своего героя – неаполитанского импровизатора. Талант импровизатора вызывал у поэта огромный интерес, а способность к импровизации является основой любого искусства.
И сегодня нам будет рассказывать о нашем самом любимом поэте А.С. Пушкине Алексей Букалов, который тоже является мастером повествования, который свои живые истинные знания о Пушкине, об Италии, об Африке, о мире, в котором мы живем, черпая их из реальной жизни, преподносит нам, читателям и слушателям, в блестящей, порой импровизационной форме. Но пушкинистика – точная наука, и Букалов скрупулезно использует весь опыт своих предшественников.
Он вздабривает сей увлекательный рассказ своим вездесущим подвижным умом и необычайно тонким чувством юмора. Импровизируя на любую тему, не говоря уже об исследуемом им вопросе, он умеет искусно “отделить зерна от плевел”. Букалов побывал в 100 странах мира, на всех континентах Земли. Итак, в путь, по волнам памяти к Пушкину, в Африку и в Италию!…
Корр.: Алексей Михайлович, как вам удалось любовь и страсть к Пушкину, к его творчеству реализовать в конкретные талантливые произведения о нем, при наличии клана пушкинистов, славящегося многими знаменитыми именами? Как вы сумели найти свою дорогу к Пушкину, сказать новое слово и обогатить пушкинскую тему?
Алексей Букалов: Я попал в пушкинистику уже будучи зрелым человеком. Мне в этом помог академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Работая в журнале “В мире книг”, однажды я брал у Лихачева интервью в московском санатории “Узкое”, куда он приехал из Ленинграда. Во время беседы я признался ему: “Пушкиным интересуюсь давно, с африканских времен, но знаете, очень боюсь внедряться в пушкинскую тему, у меня нет специального литературоведческого образования и если я сейчас выйду со своими публикациями, меня заклюют, у них такая сильная каста пушкинистов!.. А мне есть что сказать о Пушкине…”
И Лихачев ответил: “Конечно, это опасно, но у вас есть две собственных тропинки к Пушкину, африканская и итальянская, которых нет у моих коллег. Вы были в Африке, вы можете писать про Ганибала; и свой итальянский язык используйте – напишите о Пушкине и об Италии…” И я потом оставшуюся жизнь эту идею воплощал.
Корр.: Маяковский в стихотворении “Юбилейное” сделал признание Пушкину: “Я люблю вас, но живого, а не мумию.” Думаю, что тех, кто пишет о Пушкине должна волновать прежде всего тема, о которой заявляет Маяковский, тема естественного Пушкина, а не хрестоматийного. Да, пушкинистов очень много, каждый хочет прикоснуться к неиссякаемой энергии пушкинского гения. А изучать гения, его творчество, понимать его поступки, нужно не столько умом, сколько сердцем, душою. Нужно обладать не только огромными знаниями, но и великолепной интуицией. Именно этими необходимыми и прекрасными качествами можно охарактеризовать ваши пушкинские исследования.
А сейчас о книге “Берег дальный”. Она состоит из двух, ранее уже разработанных вами тем: Пушкинская Африка” и “Пушкинская Италия”, которые теперь уже дополненные, гармонично соединились в единую книгу и составили новый литературный проект иноземной пушкинианы.
При этом вы, Алексей Михайлович, помогаете нам ощутить дух Вечного города, Венеции, Неаполя, насладиться красотами Италии, открываете нам незабываемые образы пушкинских героев, а также знакомите нас с русскими и итальянскими современниками поэта. Давайте сначала побываем в “Пушкинской Африке” – на первом маршруте вашей книги “.
“ПУШКИНСКАЯ АФРИКА”
Алексей Букалов: Я прорабатал в Африке более 10 лет и можно сказать проникся африканским духом.
В моей давней книге – “По следам романа о Царском Арапе” есть такая запись:
“В один из февральских дней 1974 года наш маленький автомобильный «караван» медленно продвигался всё дальше на север Эфиопии. Судя по карте, мы уже пересекли пятнадцатую параллель, а стало быть еле заметный ручей под мостом – реку Мареб. Остановились у большой акации на развилке дорог. Было тихо, солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, и высокие горы на горизонте покрылись легкой дымкой… Здесь, на границе с Эритреей, воздух тоже, казалось, был пропитан не пылью, а самой историей…”
Вот тогда я и начал изучать тайну африканских корней Пушкина. В “Пушкинской Африке” я привожу новую, камерунскую версию о происхождении А.П. Ганнибала, а судьба недописанного Пушкиным романа “Арап Петра Великого” прослеживается до наших дней, от первоначального замысла его публикаций до съемок современного фильма “Сказ про то, как царь Петр арапа женил”, в котором в роли Ибрагима снялся Владимир Высоцкий.
Рассказывая об удивительной биографии чернокожего предка великого русского поэта, я восстанавливаю пропавшее или не очень отчетливое звено между Пушкиным и героем его романа, пытаясь восстановить ветви семьи великого поэта и проникнуть в его корни.
Корр.: Как непосредственный участник раскрытия тайны экзотических африканских корней Пушкина, можете вы рассказать какой-то яркий момент на этом пути?
Алексей Букалов: Ярких моментов было много. Как-то академик Д.С. Лихачев, приехавший в 1993 году в Рим по приглашению итальянской “Академии дей Линчеи”, с гордостью показал мне старый том, полученный им в подарок от профессора римского университета Ла Сапьенца Санте Грачотти, известного слависта. Это было старинное итальянское издание книги аббата Антонио Катифоро “Жизнь Петра Великого”, напечатанной в Венеции в 1748 году.
Её русский перевод, выполненный С.И Писаревым, вышел в Петербурге в 1772 году, экземпляр имелся в пушкинской библиотеке на Мойке. Собирая материалы по истории Петра, Пушкин в 1835-36 годах неоднократно обращался к этому источнику и много раз ссылался на аббата Антонио Катифоро в своих подготовительных текстах. Особенно его привлекли сведения о связи царя Петра с Венецианской республикой. Вот, например, запись в “Истории Петра” за 1717 год: “Петр из Амстердама… повелел между прочим, в Петербург: ехать одному кораблю со смолою, юфтью и воском в Венецию”. Далее здесь же: “6-го июня… Пётр отправил в Италию рагузинца Савву Владиславлевича, дав ему вместо паспорта грамоту, в коей именовал его графом иллирийским”.
Эта запись имеет прямое отношение к родословной самого Пушкина: именно Савва “Рагузинский” по велению Петра Первого доставил в Москву прадеда поэта, арапчонка Абрама Ганнибала, купленного в султанском серале графом Петром Толстым, русским послом в Стамбуле и прадедом писателя Льва Толстого.
Здесь просматривается уже связь между Африкой и Россией, Россией и Италией, Италией и Африкой. Италия интересовала Пушкина и на биографическом уровне. Хорошо изучивший историю своих предков, и гордившийся ею, Пушкин не мог не знать, что А.И. Репнин, родственник Пушкиных по линии Ижевских, в молодости бывший стольником Петра Первого, в 1697 году (в год рождения арапа Ганнибала!) был послан царем в Италию “для научения морскому делу”.
Роман “Арап Петра Великого” был столь важным для Пушкина не только потому, что положил начало его прозе, но и явился также началом создания его легендарного образа и мифа, выросших из этого романа.
Корр.: Предельно точно выразил мысль о пушкинской “легенде жизни” и мифе писатель Владимир Порудоминский, блестяще написавший предисловие к вашей книге “Берег дальный”:
“Африканский миф в жизни, творчестве, судьбе Пушкина нечто совсем иное, чем миф итальянский. …Африка для Пушкина нечто совершенно свое, ни с кем не делимое, – не только сфера притяжения, область интересов и творческих занятий, но часть его «Я». Другого такого африканца в культурной истории России не было. Пушкину нужна была для его мифа, для его жизни и искусства эта отвечавшая легенде “африканская кровь”, он чувствовал ее в своих жилах и, творчески возводя образ предка, от которого эту “кровь” получил, как бы “легитимировал” ее.
Когда он просил брата присоветовать Рылееву “в новой его поэме поместить в свите ПетраI нашего дедушку” (“Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы”), он, конечно же, сознает и собственную сугубую особенность, которую придает африканское начало его личности, и без того обособляемой его гением, в многолюдстве общественного и литературного мира. Эту необычную особенность Пушкина, создаваемую его африканством, замечательно убедительно, опираясь на документы, устные и письменные свидетельства, обнаруживает Алексей Букалов.”
Ну а теперь, перенесемся в “Пушкинскую Италию”…
“ПУШКИНСКАЯ ИТАЛИЯ”
Корр.: Любой великий поэт – прежде всего пророк и мистик; и в том, что Пушкин никогда не был в Италии и с такой любовью воспевал ее, есть некий мистический оттенок. Если у нас мистическая тема “Пушкин в Италии”, предлагаем вам войти в столь же мистическое состояние, перенестись в эту прекрасную страну и совершить вместе с нами путешествие.
И мы, как в “Египетских ночах”, условно сделаем жеребьевку, записав темы для импровизации на бумагу, произнеся вслух или мысленно, для нашего великолепного рассказчика и импровизатора А.М. Букалова.
Итак, Alea jacta est – Жребий брошен. Первая тема:
Ubi bene, ibi patria — «где хорошо, там Родина»
Искусство долговечнее обычной жизни, об этом гласит известная пословица “Жизнь коротка, искусство вечно”. Эта идея идеалистична и выигрывает в споре, что первично идея или материя и выигрывает она на примере вечного духовного присутствия Пушкина в Италии. Но, вместе с тем, еще более живым выглядит Пушкин в обрамлении дальних берегов и стран. И это возбуждает еще больший интерес к вашей книге, к вашим исследованиям.
Алексей Букалов: В этом парадоксе и состоит весь глубочайший смысл гения Пушкина. Я начинаю книгу со строк: “Пушкин в Италии никогда не был. Сей бесспорный факт, казалось бы, должен с ходу перечеркнуть весь замысел этой книги…” И что же получается? Я всей своей книгой как раз опровергаю это мнение, показываю удивительную прочность и стройную гармоничность видимых и невидимых нитей, связавших великого русского поэта с берегом дальним и прекрасным, в данном случае с Италией. Я совершаю прогулку с Пушкиным не только по Риму, но и по другим областям и городам “Авзонии счастливой”, на берегах Италии прекрасной.
С волнением и радостью приглашаю читателей в увлекательное путешествие: с Пушкиным по Италии. Уверяю вас, это не менее благородное занятие, чем передвижения иностранцев по Апеннинам в 19 веке, скажем, в сопровождении томика Гёте или Стендаля, а современных туристов – с Павлом Муратовым или Петром Вайлем.
В одном из своих знаменитых “признаний любви” к Италии Пушкин набросал целый перечень дорогих для него достопримечательностей, которые и сегодня могли бы составить основу для любого путеводителя по этой стране.
Кто знает край, где небо блещет
Неизъяснимой синевой,
Где море теплою волной
Вокруг развалин тихо плещет;
Где вечный лавр и кипарис
На воле гордо разрослись;
Где пел Торквато величавый;
Где и теперь во мгле ночной
Адриатической волной
Повторены его октавы;
Где Рафаэль живописал;
Где в наши дни резец Кановы
Послушный мрамор оживлял,
И Байрон, мученик суровый,
Страдал, любил и проклинал?
В этих строках отразилось пушкинское видение страны, о которой он много знал, о которой грезил в жизни и в поэзии. В то же самое время здесь сфокусировано общее идеальное представление образованных русских об Италии, существовавшее в начале XIX века, о ее чудесной природе и великой культуре.
“Пушкинская Италия” – книга о взаимной любви, о любви гения к “обетованной земле поэзии и неги” и об ответной любви этой страны к поэту из холодной и загадочной России. Это взаимное чувство могло возникнуть потому, что Пушкин справедливо воспринимается здесь, на Апеннинах, как яркое, неординарное общеевропейское явление, принадлежащее всей культуре Старого Света и Запада в целом.
Пушкин называет Италию самыми дорогими и красивыми эпитетами: “волшебная”, “счастливая”, “прекрасная”, “златая”, “святая” . Эти праздничные поэтические слова у нас на слуху. В “Путешествия Онегина” сказано:
Сыны Авзонии счастливой.
Слегка поют мотив игривый…
Авзония – лишь одна область в Италии, между Лацио и Кампанией, но уже в античную пору Авзония становится обозначением всей Италии, а классическое аusonii (“авзонийцы” у Виргиниия и у Овидия означало вообще итальянцев. “Сыны Авзонии встречаются и у других поэтов пушкинской поры.
Следует вспомнить, что во времена Пушкина Италия не представляла собой единого государства, а состояла из отдельных королевств и герцогств. В сознании современников Пушкина, а также европейцев, и Королевство обеих Сицилий, и Папская область, и Пьемонт, и Ломбардское герцогство, и Венецианская республика воспринимались как нечто целое – Италия. В одном из любимых пушкинских романов Ж.Де Сталь “Коринна или Италия” (1807) есть фрагмент, который К.Н. Батюшков перевел под названием “Слава и блаженство Италии” (1817), начинается он такими словами: “Италия, царство солнца, Италия, владычица мира, Италия, колыбель искусств и племен!”.
А вот как Пушкин пишет восторженно об Италии в своей заметке о трагедии Шекспира “Ромео и Джульетта”: “В ней (в трагедии) отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеском и concetti (тонких мыслей)”.
Корр.: Можно сказать, что Италия была местом “небожителей” искусства в роли которых выступала творческая богема Европы и России.
Алексей Букалов: Да тогда вся Европа, все представители искусства и литературы были повально увлечены Италией. Всех она привлекала именно как “страна высоких вдохновений” и свободного гармоничного искусства, выросшего из недр эпохи Ренессанса и представленного такими именами, как Петрарка, Данте, Боккаччо, Ариозо, Рафаэль, Микеланджело… В Риме, Неаполе, Венеции проводили свое время и жили там постоянно годами представители всей творческой европейской элиты.
В Риме они все собирались в знаменитом старинном кафе “Греко”, любимом приюте иностранной артистической богемы, расположенном на Виа-дей Кондотти, близ площади Испании. Его основал в 1760 году предприимчивый грек Никола, гоголевский тезка. По преданию некий аббат привел сюда как-то одного из пушкинских “знакомцев”, молодого венецианца Джакомо Казанову. Гоголь написал за одним из столиков “Греко” большую часть “Мертвых душ”, бывали здесь Гёте, Байрон, Вагнер, Лист, Мицкевич, Торвальдсен, Андерсен, Стендаль, позднее – Шопенгауэр, Бизе и Гуно.
А в пушкинские времена здесь собирались многие члены русской колонии в Риме: художник Александр Иванов, Орест Кипренский, Федор Иордан, Карл Брюллов, захаживал Василий Жуковский, дипломаты, путешественники. Сюда даже доставляли почту для русских художников и гостей. В конце XIX века в соседнем здании, балкон которого выходит на площадь Испании, Модест Чайковский писал для своего великого брата-композитора либретто знаменитых опер “по мотивам” Пушкина. Кафе “Греко” считается третьим по старшинству в Европе: раньше него были созданы только парижские “Прокоп (1686) и “Флориан” (1720).
История не знает сослагательного наклонения, но Пушкин если бы все-таки приехал в Рим, то непременно стал бы завсегдатаем и душой общества старинного кафе “Греко”.
Корр.: Поражает вездесущность Пушкина, его гениальная способность видеть через расстояния, годы, века; но при этом еще и наделять видимые предметы живыми неповторимыми особенностями…
Алексей Букалов: В связи с этим я вспомнил Натана Яковлевича Эйдельмана, блистательного пушкиниста и историка, который впервые попал за границу в 58-летнем возрасте. Незадолго до кончины он совершил в 1989 году поездку по Италии с другом, писателем и врачом Юлием Крелиным, в связи с выходом в городе Римини их совместной книги “Итальянская Россия”. Н.Я. приехал воодушевленный увиденным, взахлеб рассказывал нам о своем путешествии и шутил: “невыездной Эйдельман проникся чувствами невыездного Пушкина”. В посмертно изданном путевом очерке о Венеции он восхищается пушкинскими строками, посвященными великому городу на Лагуне, найденными в расшифрованных черновиках поэта:
“Пушкин никогда не бывал за границей, но прекрасно чувствовал, словно обладая даром дальновидения, экзотические чужие земли….
В голубом небесном поле
Светит Веспер золотой,
Старый дож плывет в гондоле
С догарессой молодой.
Воздух полн дыханьем лавра,
и темна морская мгла,
Дремлют флаги Бучентавра,
Ночь безмолвна и тепла…
Кажется, он, Пушкин, побывал волшебным образом и в Венеции, точно запомнив, как светит Веспер (Венера) на южном голубом небе; вздыхая запах лавра, приглядываясь к дремлющим в безветрии флагам, а там дальше, в Адриатике, морская мгла, и Бучентавр ему хорошо известен – изумительная гондола, украшенная резьбой, с изображением быка с человеческой головой. В венецианском музее сегодня хранятся остатки того старинного Бучентавра, на котором дож выплывал в море и бросал в воду кольцо – символическое обручение Венеции с океаном”.
Добавлю, что этот самый Бучентавр в обновленном виде, но по-прежнему украшенный флагами, как описывал Пушкин, ежегодно в начале сентября принимает участие в качестве флагманского корабля в так называемой “исторической регате” гондол на Большом канале, привлекающей тысячи туристов со всего мира. В XVIII веке Бучентавр в праздник Вознесения совершал в сопровождении флотилии гондол, переход от причала площади Святого Марка к острову Лидо.
Он необыкновенно точно передает дух Италии, особенность венецианских ночей, наслаждается общением с молодой венецианкой, плывущей с ним в гондоле в 1 главе “Евгения Онегина”. Он присутствует там всем своим существом вместе со своими героями и образами. Это еще одно знаменитое пушкинское обращение к Италии:
Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас,
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле
С венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле…
Корр.: Свобода – самое драгоценное, что есть у каждого человека. Пушкину было отказано не только в полной свободе творчества, но и на протяжении всей его жизни он оставался пленником своей страны. Итак, следующая тема импровизации:
Vita sine libertate, nihil—
«жизнь без свободы— ничто»
Алексей Букалов: Паломничество в Рим началось уже в начале XIX века, не говоря уже о том периоде, когда там жил Гоголь, Брюллов, Кипренский, Иванов, З.Волконская и многие другие, а также друзья Пушкина по лицею и по литературному обществу “Арзамас”, многие закончили там свою жизнь и похоронены там же.
Запад почитался в “Арзамасе” эталоном свободы, где, как писал Николай Тургенев, “правительство существует для народа, а не народ для правительства”. Власти разрешали поездки, но не поощряли. Патриотичным считалось сидеть дома.
Восточно-деспотическому характеру правления и неустроенному быту крепостной России противопоставлялась построенная на идеалах свободы история в райских кущах искусства. За плечами Пушкина было уже несколько неудавшихся попыток вырваться за границу. И каждый раз ему отказывали в выезде, каждый раз не получалось.
Вот как писал И.Бродский об этом: “Все! Господи, почти все! За исключением бедного Александра Сергеевича Пушкина, которому не дали визы. А практически все, кто хотел, могли уехать на Запад, жить или умирать. Баратынский вот умер в Италии”.
Александр Тургенев устроит в русскую миссию в Неаполь Константина Батюшкова, который говорил, что служба в Италии есть мечта всей его жизни. Он уверял Тургенева, что в слове “Италия” для него заключается “независимость, здоровье, стихи и проза”.
Вскоре из Италии стали приходить первые впечатления молодого дипломата-поэта: “Сперва я бродил как угорелый, спешил всё увидеть, всё проглотить… Один Рим может вылечить навеки от суетности и самолюбия. Рим – книга: кто прочтет ее? Неаполь – истинно очаровательный по местоположению своему и совершенно отличный от городов верхней Италии. Весь город на улице, шум ужасный, волны народа… Два раза лазил на Везувий, и все камни знаю наизусть в Помпее… Красноречивый прах!”
Одного за другим провожает Пушкин своих друзей за границу. Михаила Лунина в начале 1820 года… Третий царскосельский приятель Пушкина, итальянец по происхождению граф Сильверий Броглио (Брольо) вскоре после окончания лицея уехал в Пьемонт. И Вильгельм Кюхельбекер, любимый Кюхля, в свои “додекабристские” годы успел побывать и в Париже, и в Неаполе, поучаствовать себя “карбонарием”.
У Пушкина были мысли о бегстве за границу в то время, когда он находился в Одессе. Оттуда уходили корабли в мир, в Европу, в Италию… Казалось, доплыть до Босфора и все дальние страны как на ладони. В январе 1824 года Пушкин писал брату Левушке о своем желании “взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж”. Впрочем, известный философский вопрос “Куда же нам плыть” неизменно присутствует и здесь:
Мир опустел…Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба людей повсюду та же:
Где благо, там уже на страже
Иль просвещенье, иль тиран.
А вот строки из “Путешествия в Арзрум”:
“Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моей любимой мечтою. Долго потом я вел жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырвался из пределов необъятной России”. О пленении, о заточении Пушкина в своем родном Отечестве написано много строк.
Но лучше всего Пушкин выразил свой идеал свободы в стихотворении “Из Пиндемонти” (Ипполита Пиндемонти (1753 – 1828 г.г.) итальянский писатель из Вероны). Но как и всякий перевод Пушкина – это совершенно новое и самостоятельное произведение поэта, как правило получающееся лучше первоисточника. Это идеальный манифест, свод законов, так сказать, вольная конституция каждого свободного человека. Вот строки из него:
Никому Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать, для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
– Вот счастье! вот права..
Корр.: Жребий брошен”: следующая тема, Алексей Михайлович: “Пушкинские поэтические образы, связанные с Италией”:
“Ужасный век – ужасные сердца”…
Алексей Букалов: Пожалуй, “Египетские ночи” более всего насыщены итальянскими вкраплениями. Это одно из самых итальянских произведений потому что импровизатором в нем оказывается итальянец-неаполитанец, в список тем для импровизации также приводится Пушкиным на итальянском, да и темы все итальянские:
La famiglia dei Cenci (СемействоЧенчи).
L’ultimo giorno di Pompeïa (ПоследнийденьПомпеи).
Cleopatra e i suoi amanti (Клеопатраиеелюбовники).
La primavera veduta da una prigione (Весна, увиденнаяизтюрьмы).
Il trionfo di Tasso) (ТриумфТассо).
Пушкин в ранней редакции “Египетских ночей” тщательно выводил итальянские фразы импровизатора, например, фразу “perché lagrandereginaavevamolto…” (у великой царицы было много…).
Также в этом очень итальянском произведении упоминается опера Россини “Танкред”, на сюжет одноименной трагедии Вольтера, которая была в репертуаре итальянского театра в Москве в сезон 1826-27 гг.
С “Египетскими ночами” связано несколько театральных историй и к этому произведению многие были неравнодушны. В.Я Брюсов, например, присочинил к нему собственное стихотворное продолжение. (Марина Цветаева такой поступок не одобрила и назвала его “варварским”).
Прекрасный режиссер Петр Фоменко сумел сделать сплав из двух текстов, добавив к ним монтаж из других стихов Пушкина. А импровизатору-итальянцу была придумано имя: Пиндемонти, в честь итальянского поэта из Вероны. В марте 2004 года Фоменко с большим успехом показал в Риме спектакль “Египетские ночи”, где “продолжение” было выполнено в чисто водевильных тонах. На сцене переполненного старинного театра “Валле” в течение двух часов (без перерыва) развернулось феерическое действо, в котором комедия и трагедия, представленные на итальянском языке, слились в едином пушкинском блеске.
Режиссер Михаил Швейцер в 1979 году сделал великолепный художественный трехсерийный фильм “Маленькие трагедии” с блестящим актерским составом по одноимённому поэтическо-драматическому циклу А.С. Пушкина, туда же вошли и “Египетские ночи”. Вспомним, как в “Египетских ночах” Пушкин великолепно описал состояние вдохновения импровизатора-итальянца:
“Тема предложена мною. – сказал Чарский. – Я имел в виду показание Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви и что нашлись обожатели, которых… Но уже импровизатор чувствовал приближение бога… Он дал знак музыкантам играть… Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы,… и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь… музыка умолкла… Импровизация началась.
Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир;…”
Корр.: И все-таки, образ итальянца-импровизатора собирательный или конкретный?
Алексей Букалов: Среди кандидатов есть и польский поэт Адам Мицкевич, и итальянский Франческо Джанни… Но есть еще одна версия, которую высказал блестящий литературовед В.С. Листов. Он предположил, что этот образ автобиографичен: “У Пушкина, оказывается, был способ сочинения прозаических отрывков, близких по условиям творчества к импровизациям”.
По свидетельству Гоголя, известного нам из письма к Аксакову: “Пушкин, нарезавши из бумаги ярлыков, писал на каждом по заглавию, о чем когда-либо ему хотелось припомнить. На одном писал “Русская изба”, на другом “Державин”, на третьем имя какого-нибудь замечательного предмета и т.д. Все эти ярлыки он бросал в вазу, стоявшую на его рабочем столе, и потом, когда случалось ему свободное время, он вынимал наудачу первый билет; при имени или слове на нем написанном, он вспоминал вдруг всё, что что у него соединилось в памяти с этим именем и записывал тут же всё, что он знал об этой теме. Из этого составлялись те статьи, которые печатались потом в посмертном издании и которые так интересны именно тем, что всякая мысль его там оставалась живьем, как вышла из головы”.
Итак, ни Мицкевич, ни Джанни, а сам Пушкин, который выступает здесь в двух лицах – в роли поэта и роли публики, ибо сам задает себе тему.
Корр.: Кстати, об образах… Нам известно, что Пушкин преклонялся перед Байроном, он был его идеалом, но тот же самый Пушкин в своих знаменитых строках “о законах трагедии” писал:
“…Но что за человекШекспир? Я не могу прийти в себя от изумления! Какничтожен перед ним Байрон-трагик— Байрон, во всюсвою жизнь понявший один толькохарактер, именно свой собственный…”
Пушкин воплощал сотни, тысячи характеров и образов… И каких незабываемых!..
Последний день Помпеи
Алексей Букалов: Не только яркие, выразительные пушкинские образы, характеры, но и великие события!.. Пушкин не случайно включил по-итальянски сюжет “Последний день Помпеи” в список тем для импровизатора в “Египетских ночах”. Он не оставил без внимания и это великую катастрофу в Помпеях. Карлу Брюллову, русскому римлянину его знаменитое полотно “Последний день Помпеи” принесло европейскую славу. Пушкин под впечатлением от этой картины тут же составил ее образное и гениальное описание:
Везувий зев открыл – дым хлынул клубом – пламя
Широко развилось, как боевое знамя.
Земля волнуется – с шатнувшихся колонн
Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,
Толпами, стар и млад, под воспаленным прахом,
Под каменным дождем бежит из града вон.
По убеждению исследователей именно оперный спектакль “Последний день Помпеи” на музыку Пиччини, поставленный в Неаполе осенью 1825 года, стал толчком к началу работы Карла Брюллова над своей картиной.
Я побывал на двух выставках, посвященных событиям в Помпеи, знаменитому взрыву Везувия, потрясшему землю в 79 году нашей эры, когда погибли расположенные у подножия Огненной горы древнеримские города Помпеи и Геркуланум.
В марте 2003 года на выставке “История одного извержения” были выставлены все те вещи и предметы, которыми пользовались местные жители в обиходе: 500 древних браслетов и ожерелий, 10 скульптур, 30 фресок со стен их домов, и самое впечатляющее, – одиннадцать гипсовых фигур, отобразивших последние мгновения существования обитателей погибшего города. Как бы интересно было посмотреть эти коллекции Пушкину и Брюллову!.. Кстати, современные исследователи утверждают, что жители Помпеи погибли не от раскаленной лавы, а от засыпавшего город пепла…
А через год в марте 2004 года на площадке археологических раскопок легендарного города Помпеи можно было совершить путешествие в мир античного дизайна, где были выставлены для просмотра сандалии, головные уборы, украшения и маникюрные приборы. Выставка под названием “Моды, обычаи и красота в Помпеях и окрестностях” прошла в залах национального музея “Антиквариум” Боскореале.
Здесь можно было увидеть всё. В центре экспозиции две изумительные мраморные статуи Ливии, обнаруженные среди развалин помпейских аристократических двоцов – на Вилле дей Мистери и на Вилле Папири. Не говоря уже о роскошных гардеробах местных красавиц, двухтысячелетней давности, здесь же были одежды-туники ремесленников, жрецов, солдат, пастухов, патрициев и рабов, многочисленные драгоценности в шкатулках и без, ожерелья и самые различные женские модные принадлежности, зеркала, ларцы для косметики… Похоже, за две тысячи лет мода на женскую красоту не претерпела существенных изменений.
В период пребывания Брюллова в России он несколько раз встречался с Пушкиным. В письме к Наталье Николаевне (4 мая 1836 года) Пушкин пишет: “Я успел уже посетить Брюллова. Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен”.
Корр.: Если говорить о ярких выразительных образах, исторических и литературных, то без Наполеона никак не обойтись. Итак, Алексей Михайлович, следующий жребий пал на Наполеона.
Наполеон на итальянском острове Эльба
Алексей Букалов: Подходил к концу ясный зимний день, первый день нового 1993 года. Остров Эльба приближался, медленно увеличиваясь в размерах. Приветственно просигналив низким гудком, наш паром причалил к пирсу города Порто-Феррайо и как допотопный библейский кит извергнул из своего чрева вереницу автомобилей. Через несколько минут мы уже ехали вдоль каменистого берега в сторону отеля, сверяя маршрут по карте. Около первой же смотровой площадки на окраине города остановились. Холодное море где-то внизу шумело, набегая на скалы, поднимая фонтаны брызг, чайки низко скользили над водой. А наверху, на горе, был хорошо виден утопающий в зелени и освещенный заходящим солнцем желтый дворец – зимняя резиденция Наполеона Бонапарта – главная историческая достопримечательность итальянского острова Эльба.
Поразительно то, что всё выглядело почти как иллюстрация к романтическим стихам Пушкина-лицеиста, написанным в 1815 году, “Наполеон на Эльбе”:
Вечерняя заря в пучине догорала,
Над мрачной Эльбою носилась тишина,
Сквозь тучи бледные тихонько пробегала
Туманная луна;
Уже на западе седой, одетый мглою,
С равниной синих вод сливался небосклон.
Один во мгле ночной над дикою скалою
Сидел Наполеон…
Образ Наполеона привлекал и волновал Пушкина, будоражил его творческую фантазию, интерес этот сопровождался все периоды его литературного поприща. Биографы отмечают, что эту историческую элегию Пушкин написал до получения в Петербурге известия о бегстве Наполона с острова Эльбы и о его новом воцарении после победы, одержанной над Бурбонами.
Пушкин приводит страстную исповедь узурпатора и вновь обращается к описанию пленившего его воображение итальянского “таинственного острова”:
… Умолк. На небесах лежали мрачны тени
И месяц, дальних туч покинув темны сени,
Дрожащий, слабый свет на запад изливал;
Восточная звезда играла в океане,
И зрелая ладья, бегущая в тумане
Под сводом эльбских грозных скал…
Пушкин не был бы Пушкиным, если бы у него не было и сатирического портрета Бонапарта, который он нарисовал в 1815 году в лицейской поэме “Бова”:
Вы слыхали, люди добрые,
О царе, что двадцать целых лет
Не снимал с себя оружия,
Не слезал с коня ретивого,
Всюду пролетал с победою,
Мир крещеный потопил в крови,
Не щадил и некрещеного,
И, в ничтожество низверженный
Александром, грозным ангелом,
Жизнь проводит в унижении
И, забытый всеми, кличется
Ныне Эльбы императором:
Наполеон и море, Наполеон и свобода – эти понятия для Пушкина связаны неразрывно. Всемогущий жребий распорядился так, что между двумя островами, обрамляющими жизненный путь Наполеона Бонапарта, – Корсикой, где он родился, и Святой Еленой, где окончил свои дни, в его биографии “затесался” еще один клочок суши, окруженный водой: итальянский остров Эльба в Тирренском море. Именно сюда 3 мая 1814 года под конвоем был доставлен поверженный французский император. Девять месяцев он провел здесь пленником, готовя побег и реванш.
В этот край вслед за Наполеоном устремлялась творческая фантазия его современника, русского поэта Александра Пушкина. “Наполеон и остров” – тема, весьма Пушкина интересовавшая.
Корр.: Алексей Михайлович, расскажите, пожалуйста, как итальянцы на Эльбе в наши дни чтят память о Наполеоне.
Алексей Букалов: Сейчас на этом тосканском острове особое оживление. Наполеон пробыл здесь с 3 мая 1814 г. по 6 марта 1815 г. – в эти месяцы пребывания Бонапарта на Эльбе отмечается 200-летие пленения французского императора в этом таинственном уединенном месте.
Здесь Наполеона и в наши дни почитают своим земляком. Национальный центр наполеоновских исследований Италии время от времени устраивают на Эльбе выставки во дворцах, отведенных великому полководцу: в бывшей зимней резиденции “Мулини” и на Вилле Сан Мартино, некогда принадлежавшей семейству уральских промышленников Демидовых.
На этих выставках представляют всё, что связано Наполеоном, даже его собственноручные указы об “улучшении благосостояния жителей острова Эльба”. Бонапарт и здесь вел себя как истинный монарх и правитель, содержал двор и заботился о своих новых подданных. Наполеон на Эльбе командовал мини-войском из 1000 солдат, ему был передан корабль L`Incostant.
В морском порту острова Эльбы устраивают традиционное костюмированное представление, рассказывающее о высадке императора на остров. Каждый год пятого мая в кафедральном соборе Порто-Феррайо служат заупокойную мессу по Наполеону, умершему в этот день в возрасте 52 лет.
С 1997 года, каждый сентябрь, в саду бывшего императорского дворца и в Домском соборе Порто-Феррайо проходит Международный фестиваль искусства “Эльба – музыкальный остров Европы” под художественным руководством великого альтиста Юрия Башмета и с обязательным участием других российских музыкантов. В рекламном проспекте программы фестиваля в виде эпиграфа на русском и в переводе на итальянский помещены знакомые нам строки из юношеских пушкинских стихов:
Вечерняя заря в пучине догорала,
Над мрачной Эльбою носилась тишина…
Сегодня эту тишину нарушают прекрасные звуки музыки.
Корр.: Следующий жребий выпадает на двух великих музыкантов Моцарта и Сальери.
А гений и злодейство – Две вещи несовместные.
Не правда ль?
Алексей Букалов: “Моцарт и Сальери” (1830) – жемчужина итальянского триптиха Пушкина, среди которых “Египетские ночи” и поэма “Анджело”. Композитор Антонио Сальери – бесспорно, самый рельефный итальянский персонаж в драматургии Пушкина. Именно этот образ был выбран поэтом для разговора о принципиально важном для него творческом споре: о законах искусства и бытия, соотношения морали и высших принципов гармонии.
Нет сомнения, Пушкин был искренно убежден в том, что Сальери действительно отравил Моцарта. К любой клевете Пушкин относился с отвращением. В “Опровержении на критику” он пишет: “Обременять вымышленными ужасами исторические характеры и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах всегда казалась мне непохвальною”. Эти слова он сказал в связи с образом гетмана Мазепы.
У Пушкина были доказательства этой версии отравления. В заметке о Сальери (1832) он писал: “В первое представление “Дон Жуана”, в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистью. Сальери умер 8 лет тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать “Дон Жуана”, мог отравить его творца”.
О том же, с любопытной оговоркой, Пушкин рассказывал на придворном масленичном балу 6 марта 1834 года петербургскому приятелю и “римлянину”, художнику Григорию Гагарину, который и записал этот разговор:
“Я спросил у Пушкина, почему он позволил себе заставить Сальери отравить Моцарта; он мне ответил, что Сальери освистал Моцарта, и что касается его, то он не видит никакой разницы между “освистать” и “отравить”, но что, впрочем, он опирался на авторитет одной немецкой газеты того времени, в которой Моцарта заставляют умереть от яда Сальери”.
Корр.: В “Моцарт и Сальери”, как и в любом великом классическом произведении может быть много прочтений, трактовок. Не удивительно, что по этой теме создано столько разных фильмов, спектаклей, опер.., но, тем не менее, тема гениальности и посредственности в каждом сценическом творении прочитывается всегда.
Алексей Букалов: Знаменитый кинорежиссер Милош Форман сделал в 1984 году великолепный фильм “Амадеус”, снятый по мотивам одноименной пьесы Питера Шеффера под впечатлением от трагедии Пушкина “Моцарт и Сальери” и одноименной оперы Римского-Корсакова. Этот блестящий фильм завоевал 8 премий “Оскар”, еще 32 награды и 13 номинаций.
Фильм начинается в сумасшедшем доме, куда уже после попытки самоубийства попадает старый, выживший из ума Сальери. Заканчивается фильм опять сценами в сумасшедшем доме, где Сальери горько шутит, что он- покровитель всех посредственностей и будет молиться за всех посредственностей в мире.
В фильме группа сумасшедших, очень колоритно показанная режиссером, символизирует борьбу несовершенных людей с беззаботным Создателем. Сальери приветствует сумасшедших пациентов, словно Папа Римский, говоря им: «Посредственности по всему миру, я прощаю вас, я прощаю вас, я прощаю вас, я прощаю вас всех…» Прощая их, он прощает и себя!
Фильм заканчивается очень сильной сценой, показанной крупным планом, на Сальери, с трудом закрывающем усталые глаза, ибо ему не даёт покоя память о раздражающем ребяческом легком смехе Моцарта, который заполняет заключительные секунды фильма на фоне звучащей музыки Моцарта.
Корр.: И все-таки, Алексей Михайлович, действительно ли стал жертвой отравления Моцарт в настоящей жизни, а не в искусстве?
Алексей Букалов: Трудно дать точный ответ. Это останется тайной для всех. Но Италия защитила своего композитора, как могла. Такая попытка была предпринята и на формальном юридическом уровне. Спустя 205 лет после предполагаемого преступления капельмейстер Венского императорского дворца и итальянский композитор Антонио Сальери был официально оправдан по делу об убийстве Врльфганга Амадея Моцарта “за отсутствием состава преступления”.
Организаторами процесса стали Миланская консерватория имени Джузеппе Верди, Итальянская ассоциация судей и международный “Лайонз-клуб”. Слушания проходили в главном зале Миланского Дворца Правосудия. Прокурор и адвокаты тоже были самые настоящие.
Сальери сам дал повод разговорам о своем злодействе. В 1825 году в самом конце своей жизни итальянский композитор признался личному секретарю Бетховена, что именно он, Сальери, отравил Моцарта, что впоследствии и послужило основой для многих, и не только пушкинских, литературных версий “злодейского умерщвления” гениального австрийского композитора. В последние годы у Сальери уже было помутнение рассудка и во время таких приступов он называл себя “убийцей Моцарта”.
Причем вскоре Сальери испугался своего “признания”, до самой смерти повторяя: “Во всем могу сознаться, но не убивал я Моцарта”. Убивал он или не убивал, но слухи об этом преступлении поползли по всей Европе.
Впрочем, Пушкин воспринимал исторические события очень личностно, не только как часть всемирной драмы, но, прежде всего, как проявление человеческих страстей. Он был искренне убежден, что Сальери отравил Моцарта, так же, как и в том, что Борис Годунов повинен в гибели царевича Дмитрия.
Корр.: Пушкин устами своего героя Сальери задает очень важные философские и нравственные вопросы. Итак, Алексей Михайлович, вы импровизируете о следующем пушкинском образе, “создателе Ватикана” – Микеланджело.
…И не был убийцею создатель Ватикана?
Алексей Букалов: Пушкин устами Сальери воскрешает старую легенду, бытовавшую в Риме, о том, что великий Микеланджело якобы приказал убить натурщика, чтобы нагляднее запечатлеть в мраморе мертвое тело. “Сказка тупой бессмысленной толпы” о преступлении, будто бы совершенном Микеланджело Буонаротти, одним из создателей Ватикана, прочно укоренилась в историографии XVIII-XIV вв.
У ее истоков стоял, по всей вероятности, заклятый недруг Микеланджело, известный писатель Возрождения Пьетро Аретино, автор “Комедии о придворных Нравах” (1534). Он знал, что в молодые годы Микеланджело имел доступ в старый флорентийский монастырь, куда привозили хоронить умерших бездомных бродяг со всей Тосканы. При монастыре существовало некое подобие анатомического театра, где скульпторам и художникам разрешалось расчленять трупы “для познания тайн строения человеческого тела”. Микеланджело самозабвенно там работал и потом гордился, что “доподлинно знает каждую мышцу”. Когда вскоре Микеланджело заказали изображение Распятия, Арентино пустил сплетню, что Буонаротти якобы “пригвоздил натурщика к кресту и следил за его конвульсиями”
Джорджо Вазари, описывая скульптуру “Пьета” Микеланджело, так говорит о фигуре мертвого Христа: “Никто и не представляет себе, как прекрасны члены, как искусно сделано тело, как на его наготе выделены мускулы, вены, жилы поверх костяка, и нет мертвеца, более сходственного с мертвецом”.
Многие писатели и поэты брали за основу сюжета о Микеланджело эту историю с убийством натурщика. У французского поэта Ле-Миера, в сочинении “Живопись” сказано: “Часто повторялось, что для того, чтобы придать истины распятому, Микельанджело заколол кинжалом натурщика на кресте… Никогда еще момент вдохновения, не мог быть моментом преступления, и даже я не могу поверить, что преступление и гений были совместны”.
В биографическом романе “Муки и радости” у Ирвинга Стоуна описана жуткая сцена в подвале флорентийской обители: Микеланджело изымает сердце натурщика, предварительно воткнув и врезав в него нож. И он заканчивает это жестокое описание такими словами: “Но теперь Микеланджело в точности знал, в каком именно месте под ребрами бьется сердце”.
Микеланджело, автор плафона Сикстинской капеллы, словно бы бросил вызов небу, творя свой мир и настаивая на богоподобности земных людей. Недаром один из наставников юности художника, поэт и мыслитель Пико делла Мирандола вложил в уста Савоафа, обращающегося к своему творению, Адаму, такие слова:
“Я создал тебя существом не небесным, но и не земным, чтобы ты сам себя сделал творцом и сам окончательно выковал свой образ”. Кажется, что именно эти слова Бог бросает первому человеку на центральной росписи Сикстинского плафона.
Столь же сильное впечатление производят фигуры на алтарной фреске Микеланджело “Страшный суд”. При взгляде на них вспоминается пушкинский Пророк, обнимающий своим крылатым вдохновением дали вселенной:
И внял я неба содрогание,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дальней розы прозябание.
Почетный титул “Создатель Ватикана” Пушкин присвоил Микеланджело вполне справедливо. Великий флорентиец не только спроектировал купол главной католической базилики – собора Святого Петра (за что денег не взял!), не только был его главным архитектором и принял участие в оформлении внутреннего убранства храма, – но в 26 лет стал автором установленной там скульптуры “Пьета” (“Оплакивание Христа”), а в более зрелом возрасте расписал сначала потолок Сикстинской капеллы, а потом создал и фреску “Страшный суд”.
По соседству, в так называемой Павловской капелле (CapellaPaolina), хранятся два последних шедевра Микеланджело – “Распятие Петра” (1542) и “Обращение Павла” (1550). Воистину, создатель Ватикана!
Корр.: Алексей Михайлович, сейчас у нас выпал жребий на образ Папессы, единственной женщины в мире, которой удалось стать Папой Римским.
“Ubi mel, ibi apes – Где мед, там пчелы”.
Алексей Букалов: Начну со скандала. Один из лидеров движения итальянских гомосексуалистов, “архигей” Серджио Ло Джудиче, выступил недавно с предложением избрать следующим Папой Римским женщину.
“Римско-католическая церковь давно нуждается в нежной женской руке”, – заявил он. Это – эпатажное заявление, но в связи с ним вспоминается один исторический курьез, вызвавший неподдельный интерес Пушкина. Речь идет о знаменитом и загадочном анекдоте, связанном со средневековыми интригами вокруг римского Святого Престола.
Предание гласит, что после смерти папы Льва IV в 855 году трон Святого Петра два года, пять месяцев и четыре дня занимала женщина, оставшаяся в народной памяти, как “Папесса Иоанна” (Джованна, Жанна, Анна, Агнесса Ланглуа).
Знатоки ватиканских интриг утверждают, что речь идет о реально существовавшем персонаже – прекрасной англичанке благородных кровей и высокого ума. Она получает в лицее немецкого города Майнца хорошее образование. Потом, переодевшись в мужское платье, бежит со своим соучеником, монахом из Фульды, сначала в Англию, потом в Афины, где продолжает образование. Честолюбивый монах мечтал быть в Риме кардиналом, а затем и Папой Римским. Но юноша заболевает и умирает от лихорадки, а его спутница клянется на могиле друга осуществить его дерзкую мечту и отправляется в Рим в мужском обличье.
Благодаря её недюжинным способностям, слава о высокопросвященном монахе “Джованни Англико” распространяется по всему Риму и она становится своим человеком при папском дворе. И вот ее возвели в сан кардинала. Умирает папа Лев IV, и она, Джованни, становится его достойным приемником. Под звон колоколов конклав провозглашает ее главой римской церкви.
Но природа взяла свое. Молодая женщина, облаченная в папскую сутану, вступила в любовную связь со своим управляющим и забеременела. Широкие одежды скрывали последствия любовных утех, и однажды, во время церемониального шествия между Коллизиям и Латеранской базиликой, “папесса Иоанна” неожиданно для всех разродилась и скончалась при родах.
После этого случая был введен обычай, по которому вновь избранного папу усаживали в особое мраморное кресло с отверстием в сиденье и деликатно обследовали его на предмет принадлежности к сильному полу. Этот обычай просуществовал до ХV века, а это кресло хранится сейчас в музее Ватикана.
История папессы на протяжении веков возбуждала писательскую фантазию. Известен такой факт, что 26 ноября 1831 года римский поэт Джузеппе Джоакино Белли, друг Н.В. Гоголя, прочитал на вилле княгини Зинаиды Волконской в Риме сонет о папессе Иоанне. Вскоре к этой же теме обратился Пушкин.
Корр.: Пушкин не мог обойти стороной столь интересную тему. Как же хотел Пушкин представить читателям Папессу?
Алексей Букалов: В какой-то степени тема папессы имеет опосредованное отношение к “Сказке о рыбаке и рыбке”. В Болдинскую осень 1833 года Пушкин пишет “Сказку о рыбаке и рыбке”. В ее первоначальной редакции была сцена, в которой старуха пожелала стать “Римскою папой”. В сохранившемся черновом варианте старуха заявляет:
Не хочу быть вольною царицей
А хочу быть Римскою папой….
Ну и дальше старик пошел опять к морю кликать золотую рыбку и она заявила:
Добро, будет она Римскою папой.
Воротился старик к старухе
Перед ним монастырь латинский
На стенах латинские монахи
поют латынскую обедню
Перед ним вавилонская башня
На самой на верхней на макушке
Сидит его старая старуха
На старухе сорочинская шапка
на шапке венец латынский….
Тут старик со старухой ведет диалог и старуха говорит ему:
…Совсем душенька моя недовольна
Не хочу я быть Римскою папой
А хочу быть владычицей морскою….
Тема папессы возникает у Пушкина еще раз в начале 1834 года. На сей раз сюжет связан с легендой о женщине-папе. Пушкин предполагает написать пьесу в трех актах и составляет ее примерный план. Он переносит действие между XV и XVI веками, во времена Священной Инквизиции, придавая тем самым этой истории еще более трагический оттенок.
Главная героиня – Иоанна, “дочь честного ремесленника, который дивится ее учености”. В плане упомянуто, что Иоанна учится “в университете под именем Иоанна Майнского. Она сближается с молодым испанским дворянином. (Любовь, ревность, дуэль… Вот уж поистине пушкинская триада!) Иоанна защищает диссертацию и становится доктором. Иоанна – настоятель монастыря; она вводит строгий устав. Монахи жалуются”. Пушкин подчеркивает (как это сделал Боккаччо в своей новелле) “небывалое высокомерие” будущей папессы.
Второе действие: “Иоанна в Риме, в роли кардинала, Папа умирает – ее делают папой. Иоанна начинает скучать”. И в третьем действии – драматическая развязка: “Приезжает испанский посланник, ее товарищ в годы ученья. Они узнают друг друга. Она грозит ему инквизицией, а он ей разоблачением. Он пробирается к ней, она становится его любовницей. Она рожает по дороге между Коллизеем и монастырем. Дьявол уносит ее”.
Жаль, что замысел еще одной пушкинской “маленькой трагедии” остался неосуществленным. Наверняка это было бы захватывающее чтение, в лучших традициях мировой авантюрной литературы: любовь, ревность, дуэль, папский престол, смерть…
На одном из недавних показов моделей одежды в Риме восхищение публики привлекло великолепное женское платье, голову красавицы манекенщицы венчала высокая белая шапка, похожая на папскую тиару. Помните, в пушкинской сказке: “На шапке венец латинский…” Эта модель именовалась как “Папесса”. Культ таинственной средневековой героини продолжается и в наше время.
И сказка, которую не забывают уже столько веков, хранит, может быть, не меньше правды, чем все архивы вместе взятые. Жители Вечного города давно считают ее своей знатной соотечественницей. И наш Пушкин поддался обаянию загадочной линии судьбы папессы. “Сказка ложь, да в ней намек”.
Корр.: Следующий жребий: “Итальянцы читают Пушкина”.
“Не продается вдохновенье,
но можно рукопись продать”…
Алексей Букалов:Более, чем за полтора века практически всё творческое наследие Пушкина стало достоянием итальянских читателей. Выходили отдельные тома, собрания сочинений, книги прозы, сказки, стихотворные сборники. И сегодня итальянская пушкинская полка стала поистине необозримой.
“Евгения Онегина”, самое сложное для перевода на иностранный язык произведениие Пушкина, перевел на итальянский Этторе Ло Гатто, поэт, писатель, искусствовед, профессор, известный руссист, воспитавший несколько поколений итальянских славистов, сохранивший любовь к России, русской литературе и особенно к Пушкину. Мне довелось лишь раз встретиться с профессором Ло Гатто, в то время уже всем почитаемым “патриархом” в декабре 1977 года в Риме, на коференции в Академии дельи Линчеи.
Корр.: А что из “потаенного Пушкина” печаталось в Италии?
Алексей Букалов: Мне бы хотелось отметить прекрасные публикации пушкинских сказок, традиция которых была заложена крупнейшим русистом Анджело Мария Риппелино и ныне продолжена Чезаре Де Микелисом. Его сборник, выпущенный (в основанной Витторио Страдой серии русской классики “Березки”) в венецианском издательстве “Марсилио” в 1990 году, отличается редкой полнотой даже по сравнению с нашими отечественными изданиями.
Кроме пяти самых известных сказок Пушкина туда включена и такая “полузапрещенная” на родине, как “Царь Никита и сорок его дочерей”. Заметим, что это первая публикация “Царя Никиты” в Италии и третья в Европе, после лондонского сборника “Русская потаенная сказка” (1861), и пражского издания 1928 года.
В том же году и в том же издательстве и тем же Микелисом предпринята еще одна смелая попытка познакомить соотечественников с “потаенным” Пушкиным: он выпускает балладу “Тень Баркова” в своем комментированном переводе и с русским параллельным текстом.
Известна в Италии и так называемая “парапушкинистика”. В 1991 году в римском издательстве “Лукарини” вышли “Тайные записки А. Пушкина 1836-1837 годов”, подготовленные Михаилом Армалинским. Автором этого “эротического дневника” уверенно обозначен Aleksandr S.Puskin. Большой интерес для историков литературы и русско-итальянских культурных связей представляют архивные публикации разных лет.
Корр.: Алексей Михайлович, итальянские пушкинисты сделали какое-нибудь выдающееся открытие в области пушкинистики?
Алексей Букалов: Есть одно блестящее открытие… У итальянских пушкинистов гораздо больше возможностей узнать что-то интересное и новое о Пушкине из иностранных архивов и владение языками помогает в этом деле. Особое место в современной пушкинистике завоевала Серена Витале, профессор университета города Павии, Венецианского университета и Восточного института при университете Неаполя, автор многих работ по истории русской литературы. К счастью, она не только исследует русскую словесность, но и бесспорно обладает ярким писательским талантом и “нюхом” первооткрывателя.
Огромной творческой удачей Сирены Витале стала ее книга “Пуговица Пушкина” (миланское издательство “Адельфи”, (1995), посвященная последнему году жизни поэта и его дуэльному поединку. Витале вдохнула новую жизнь в столь уже древнюю 150-летнюю пушкинистику. Серена Витале не только владеет русским, французским, немецким и английским языками, необходимыми для такого исследования, но она еще и знала, что и где искать.
Благодаря многолетней дружбе с Дмитрием Владимировичем Набоковым, сыном писателя, Серена Витале имела доступ к обширному набоковскому архиву и его пушкинским бумагам. Более того, ей удалось найти и завоевать расположение прямых потомков Дантеса-Геккерна, у которого хранился целый чемодан неизданной переписки между Жоржем Шарлем Дантесом и голландским посланником в Петербурге Якобом ван Геккереном-Беверваардом, относящейся к 1835-1837 годам.
“Моя исследовательская работа продолжалась в архивах половины Европы, где мне помогали частные лица”, – свидетельствует С. Витале. Среди обнаруженных и расшифрованных Сереной Витале писем есть и такие, которые по-новому показывают отношения Дантеса с Натальей Николаевной Пушкиной. Вот отрывок одного из них: Дантес – Геккерену (подлинник по-французски):
“Верю, что были мужчины, терявшие из-за нее голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, нет! Она же никого не любила больше, чем меня, а в последнее время было предостаточно случаев, когда она могла бы мне отдать всё, – и что же, мой дорогой друг, – ничего! Никогда в жизни! Она была много сильней меня, больше 20 раз просила она пожалеть ее детей, ее будущность”.
“Россия – единственная в мире страна, которая не перестает скорбеть по своим поэтам, – с некоторым удивлением замечает Серена Витале. – Только в России убийце Пушкина могла выпасть судьба стать предметом самой искренней и до сих пор вибрирующей в воздухе ненависти…”
Немного странно, конечно, что последняя точка в расследовании дуэльной истории Пушкина поставлена именно в Италии. Нам же следует быть благодарными итальянской исследовательнице за ее вдохновенный труд и посмеяться над тем, что своего черного пушистого кота она назвала скандально-громким именем Дантес.
Корр.: Почему “Пуговица Пушкина”? Очень неожиданное название, я бы сказала, женское!..
Алексей Букалов: В одной из глав этой книги приводится воспоминание современника, не раз замечавшего, что на бекеше поэта не хватает пуговицы. Иногда какая-то маленькая деталь вызывает гораздо более живые чувства, чем многостраничный исследовательский труд. Серена Витале – блестящий автор и выбрала именно такое название. В сентябре 1996 года “Пуговица Пушкина” была удостоена престижной литературной премии итальянского “Пен-клуба”.
Я хочу завершить краткий обзор моей книги “Берег дальный” словами известного итальянского переводчика Пьетро Зветеремич, первого познакомившего Италию и весь мир с “Доктором Живаго” Бориса Пастернака. Он писал о Пушкине в большой статье в миланском еженедельнике “Europeo”:
“С ним русская литература вошла в мир, как сама Россия вошла с императрицей Екатериной Второй в число великих держав. То европейское сияние, которое как и русское, исходит от Пушкина, было спроецировано, как лазером, в Европу, от Гоголя до Достоевского, и перед этим новым источником света Европа не могла устоять”.
Виктория Маутер, г.Рим
